NICKOLAS MOORE: Николас, воспроизводя в памяти происходящее в этот день в раздевалке, будет оправдывать себя тем, что Мередит его попросту спровоцировал. Чёрт возьми, веди он себя адекватно, покажи он свой страх, моли о пощаде - Ник бы его не трогал, но он не на того нарвался, видимо. [читать дальше]
лучший мужской образ:

Albus Potter

лучший женский образ:

Lily Potter
действующие КВЕСТы:
Алира
Aleera Nott
Кай
Kaisan Stone
Николас
Nickolas Moore
Джордж
George Weasley
ссылки
Мы рады приветствовать вас на ролевом проекте по миру Гарри Поттера HP Luminary! Рейтинг игры может достигать NC-21.
Время в игре: зима 2022/2023 года, игра ведется как в Хогвартсе, так и вне его стен.

HP Luminary

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP Luminary » Flashback/flashforward » Now you know I've always loved you.


Now you know I've always loved you.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://sh.uploads.ru/0Hsi6.jpg

http://sg.uploads.ru/5IMFw.gif
http://s7.uploads.ru/zvQSZ.gif

http://s8.uploads.ru/RfnME.jpg

Действующие лица:
Жених и невеста.

Место действия:
"Нора", а далее Лондон.

Время действия:
01.08.97.

Описание:
I wish you were here on the shore
That we could build up something new.
I wonder why I am so sure
Nothing's stronger than me and you?

Предупреждения:
красота

+2

2

Я тебя полюбил неожиданно,
сразу, нечаянно,
Я тебя увидал -
как слепой вдруг расширит глаза
И, прозрев, поразится,
что в мире изваянность спаяна,
Что избыточно вниз,
в изумруд, излилась бирюза.

Билл никогда не думал о женитьбе всерьез. Возможно, думал, как  о чем-то гипотетическом и маловероятном, но всерьез - едва ли. Сколько себя помнил, он грезил о дальних странствиях в затерянные цивилизации, ведь мир был так огромен, в нем было столько знаний и мудрости, и он не уставал никогда бросать вызов ему, Биллу, его знаниям, его мудрости, раз за разом показывая, как много ему предстоит узнать, как многому еще нужно научиться. Он провел в странствиях почти десять лет, подставляя лицо жаркому африканскому солнцу, которое сжигало его бледную кожу до цвета его волос, видел всякое - хорошее ли, плохое; и всегда жил на пределе и в уверенности, что полнее жизнь и быть-то не может. А после - мир перевернулся, в очередной раз доказав, что Билл Уизли - просто дурак, такой же, как и все остальные смертные. И мир доказал это ему, сойдясь раз и навсегда на одном единственном человеке.
Флер была красива, жизнерадостна, талантлива и, вероятно, без всякого на то намерения доказала ему, что его-то, Билла, жизнь была до сих пор лишена всякого смысла - в погоне за опасностью и бесконечными приключениями. Научила, что собственная жизнь имеет не просто ценность, а за нее можно беспокоиться; что беспокоиться можно не только о тех, кто носит фамилию "Уизли", но и о человеке, о чьем существовании ты даже не подозревал несколько лет назад. Флер делала его жизнь невообразимо простой и сложной одновременно, и Билл лишь успевал ловить себя на мысли, что, вероятно, ему это даже нравится.
Все утро он нервничал так, как не нервничал за всю свою жизнь: волосы торчали во все стороны и не хотели собираться в хвост, руки тряслись, как у заядлого алкоголика, и цветок никак не лез в петлицу. Грядущая свадьба грозилась обернуться самым настоящим провалом, но стакан огневиски, с которым к нему пришел Чарли, быстро вернул все в нужное русло и предотвратил катастрофу. Он не волновался, когда приглашал впервые девчонку на свидание, не волновался, когда впервые вскрывал гробницу, когда видел гибель половины своих коллег, не волновался, когда Фенрир едва не оттяпал ему половину лица, но в преддверие собственной свадьбы вот-вот впервые готов был потерять самообладание.
А после была церемония, гости и бесконечные поздравления. И Флер - красивее, чем когда-либо. А Биллу оставалось лишь улыбаться, быть чуть менее серьезным, чем обычно, потому что, глядя на женщину перед собой, он с какой-то детской простотой и наивностью впускал в себя то, за чем люди гонятся всю жизнь, - счастье.
Когда поздравления закончились и гости занялись друг другом, оставив виновников торжества в покое, Билл привлек невесту к себе, и они принялись покачиваться в неспешном танце под какую-то унылую, почти усыпляющую мелодию (ибо музыку, которую хотел Билл, миссис Уизли забраковала сразу), словно стоит им остановиться - и кто-нибудь обязательно вспомнит, что еще не поздравил молодоженов.
Билл понимал, скольким жертвовала Флер ради брака с ним бросила семью, родину, ввязалась в войну, которая ее бы и не коснулась, если бы не он. Но она шла к этому с таким непоколебимым упрямством, что, если Билл и думал возражать, то очень быстро убедился в бесполезности этой кампании. Она могла бы попросить его уехать с ней во Францию, но Флер этого не делала - не ставила Билла перед выбором, который оказался бы для него слишком сложным. Вместо этого она сделала этот выбор для себя сама, Уизли оставалось лишь сделать так, чтобы Флер о нем никогда не пожалела.
- Тетушка Мюриэль с нас глаз не сводит, - шепнул Билл, - Всё переживает, что французская кровь внесет смуту в наше пуританское воспитание.
Он вспомнил, какой гомерический хохот пробрал Чарли, когда старая ведьма это заявила сегодня утром, и улыбнулся. Улыбка утонула в светлых волосах. Он хотел сказать что-то еще, но не успел - послышался шум, вокруг все засуетились, а через мгновение мир посыпался, словно карточный домик, голосом Кингсли Шеклболта.
Правая рука дернулась к внутреннему карману, извлекая палочку, а левая решительно увела Флер Биллу за спину. Происходящее было подобно жестокой насмешке: этой свадьбой они пытались забыть хотя бы на один день о том, что мир стоит на грани катастрофы, забыть о войне, что давно стучалась в двери. Они слишком долго не отпирали ей, вот она и вошла без приглашения. Пожирателям Смерти никогда не требовалось этого самого приглашения.
Билл чувствовал, как по жилам растекается ярость - холодная и прочная, как сталь. Свободной рукой отыскав ладонь Флер, мужчина обернулся, взглядом отыскивая испуганное лицо. Звон битого стекла, хлопки трансгрессии, крики и вспышки заклятий.
- Держи меня за руку и ни за что не отпускай, - Билл попробовал пробраться к отцу и Ремусу, отправляя по сторонам заклятья - одно за другим, но вскоре понял, что идея заведомо провальная. Единственно верное решение - выбраться отсюда, шатер превращался в ловушку, а отец и братья сумеют о себе позаботиться.  В двух шагах от них взорвалось еще одно заклинание, подняв то, что некода было столом, и разнеся его в щепки. Уизли резко развернулся лицом к Флер, притягивая к себе девушку, и в следующую секунду трансгрессировал.
На улицах в это время было ни души - окна близлежащих домов давно погасли, и единственным светом на протяжении нескольких миль были фонари - едва ли набралось бы полдесятка. Билл не знал, почему аппарировал именно сюда - да, по правде, сейчас его волновало это меньше всего - главное, подальше от Пожирателей.
- Эй, посмотри на меня, - тихо, словно боясь спугнуть, Билл взял в ладони лицо девушки, приподнимая и заглядывая, сквозь пальцы чувствуя, как та дрожит. - Ты в порядке? Цела?
Он оглядел ее всю, пока не удостоверился, что на Флер нет ни царапины. Сердце заходило в безумном ритме, адреналин стучал в висках, и Билл даже не заметил, как на собственном боку медленно расползалось багряное пятно, пока внезапная слабость в ногах не заставила пошатнуться, цепляясь за руки невесты в последней попытке устоять.

+9

3

Ради большего жертвуешь большим.
Воспоминания - старые фотографии, позолоченные под пальцами шершавыми чувствами, рельеф которых ещё трепещет, переливаясь багровыми нотами бычьей крови. Таких снимков у неё было не много, но она понимала, что кроме этого однажды может ничего не остаться. Вернее так ей кто-то однажды сказал. Очень давно. А может никто ей ничего не говорил, и она просто услышала "взрослые разговоры", когда-то казавшиеся ей единственно верным монологом дряхлой мудрости. Стоило бы спрятать детское любопытство в добротный кожаный футляр, напоминающий то ли чехол для громоздкого фотоаппарата магловской работы, то ли намордник со сложными застежками. Но Флер никогда не делала то, что стоило. Делала лишь то, что считала верным.
Воспоминание сохраняло их в фрагменте, вырванном из контекста вечности - её и Билла.
Они сидели в салоне с темными стенами. То ли синими, то ли просто черными; сейчас Флер не могла вспомнить, не обратив внимание. На ней было легкое платье - как всегда - неуместное в контексте происходящего. По коже пробегают мурашки. Должно быть было прохладно. Или волнительно. Да, волнительно.
Погружаясь в воспоминание, она и сейчас ощущает дыхание все ещё раскаливающихся чувств, которые белеют от жара.
На нем кожаная куртка, которую Флер любила до головокружения. Он улыбается ей вполоборота. Что-то подсказывает - так Билл никому не улыбался как минимум вечность; сердце взмахом крыльев разрезает воздух в пространстве спокойствия. Рядом с ним невозможно иначе. Единственный взгляд, как вспышка чиркнувшей спички, а она - сухой хворост, сдобренный порохом.
За его спиной в полумраке светилось зеркало. Флер помнит своё отражение, дрожащее миражом из мира изысканного, роскошного. Её шелковые локоны переливались белым золотом. Вокруг дрожал драгоценный ореол.
Она казалась неуместной в этом подпольном мире вызывающего андеграунда. Слишком манерная, высокомерничая, безупречная леди. Словно породистая кошка на бродячем параде беспризорных псов.
В основании зеркала, в хрустальном черепе пепельницы, догорает свои мгновения сигарета, выкуривая в бездну ядовитые испарения, седыми нитями плутающие к потолку. Янтарная орбита близиться к финалу.
Что ищут в воспоминаниях? Какой толк всматриваться в них до тлеющих пробелов? Это словно смотреть в глубокие змеиные колодцы, ища между хладных тел то, что уронила в бездну, ставшее отныне недоступным, но все ещё различимым. Блестящая монета на дне серного фонтана.
Улыбка волшебника - Генри? - словно пятно фисташкового мороженного. Безумная идея с самого начала. Но от этого ещё более желанная. У мастера потемневшие от табака пальцы, от ворота тянет терпким вишневым цветом. Сверкает серьга Билла, и все тонет. Стены синие или просто черные?..

В тот день для неё ничего не существовало. Кроме одного человека.
Стрелки часов упрямо - и главное необратимо - шагали вперёд с поразительной решимостью. Платье - вторая кожа. Волосы лежали в идеальной композиции. Она была уверенна в своей безупречности. Но в многом ином путалась: в мыслях, в чувствах, в словах. Был задан вектор, но белоснежные пальцы едва заметно дрожали, пока Флер не починила самообладание. Она обняла своих кузин, пряча смеющееся волнение в небесно-голубых шелках их изящных платьев, струящихся по фигуре. Вдыхала запахи цветов и вспоминала нежный Прованс с цветущей лавандой и белыми парящими садовыми лампадками.
Признает ли её его семья? Станет ли общей?
Каждую минуту церемонии Флер посвятила Биллу. Смотрела на него, думала лишь о нем. Словно ей было невероятно вообразить, что помимо него существует другая жизнь. Его искрящиеся голубые глаза. Словно море под чувственной солнечной улыбкой. Она снова тонула. Грудь пронзало острое копье чувств, разрывая рациональные мысли в агонии добровольной погибели.
Теперь она официально стала Уизли, прогоняя девичью фамилию из инициалов своего полного имени. Формальность, греющая сердце и рождающаяся невольную улыбку, которая мягко дышала на губах Флер.
- Тетушка Мюриэль, как Сивилла в бутылке, - добродушно произнесла - отныне - миссис Уизли, с нескрываемым ласковым обожанием взирая на Билла, - но, ради справедливости, замечу, что она права.
Он улыбался. Она слышала ноты в его голосе и даже в биении сердца... Спустя мгновения посыпались осколки серебряной рыси, а рука Билла уверенным непреклонным жестом завела её за спину. В сознание острой иглой врезалась тревога. Голос Кингсли не пестрел торжеством. Патронус растаял, и на короткий миг в воздухе повисла тишина, словно позволяя каждому осознать неизбежность надвигающейся бури. До церемонии Флер качало на волнах нестерпимой дрожи. Ей казалось, что она хочет умереть. Теперь она осознавала, что её желание скоро сбудется. И плевать, что она передумала. Флер вдруг вспомнила, что на кофейном столике её комнаты с рабским смирением стояла фарфоровая чашка с остывающим чаем, ржавели дольки зеленого яблока и спал серебряный гребень, мерцая в свете догорающей свечи.
Она готова была думать о чем угодно, лишь бы убежать от реальности, пытаясь не осознавать, что сейчас её жизнь потерпит ещё одно крушение. Возможно фатальное. Мотылёк глухо бился о стекло, соблазнённый языками пламени.
Флер не сразу ощущает тёплую ладонь Билла. Её взгляд фокусируется на его все ещё голубых - пусть и потемневших - глазах. За его плечами разевает пасть адская бездна, брызжа голодной слюной.
В голове шумело. Или это так кричали люди и заклинания, прорезающие воздух. Флер видит, как Билл что-то говорит. Не совсем понимает, но идёт за ним. Он никогда не обманывал.
Она оглядывается, совершенно потерявшись. Перед её взглядом стелилась светлая тропа во мраке, которая вела к одному единственному выходу - к падению в пропасть. Флер сдавленно вскрикнула, когда очередное заклинание разбило стол, разбросав его осколки в разные стороны. Она не узнала свой голос.
Хлопок трансгрессии окунул Флер в густую тишину, которая (как теперь казалось) вопила истошнее того рокового шума. Она нашла своё лицо на груди Билла, боясь моргнуть. Только сейчас Флер ощущала на глазах жидкую призму слез. Моргнёт - соленый хрусталь промочит лицо.
Флер вздрогнула, ощущая на лице бережное касание ладоней. Она словно просыпалась, выходя из транса. Вместе с рассветом сознания рождался ужас. Уизли побледнела, превращаясь в мертвенную фигурку балерины в сломанной музыкальной шкатулке. Она ощущала как во внутренней борьбе перед слабостью сводило скулы, а тело сотрясала мелкая дрожь.
- Уильям, - сломано прошелестела Флер, в тщетной надежде, что он сможет испепелить кошмарный сон, разбудить её. По щекам потекла горькая агония тлетворной обиды. Её разрывал страх и назойливое чувство костлявой несправедливости. Окоченевшие пальцы руки сжались на запястье Билла. Она приоткрыла губы, но так ничего и не смогла сказать, задыхаясь в слезах.
Флер испуганно сжалась, когда Билл опасно покачнулся. Она боялась, что не удержит его, но все равно обняла, ощущая под ладонями горячую слякоть. Сердце врезалось в ребра, готовое превратиться в растерзанным ошмёток плоти, лишь бы вырваться из плена и более не обливаться слезами.
- О Мерлин, - в отчаянии простонала Флер, поднимая руку, которая, словно одетая в перчатку, окрасилась в багряный. Перед глазами все потемнело и ей стоило больших усилий не провалиться в забвение. Она подняла голову, смотря на Билла так, словно смотрит в последний. От запаха крови начинало мутить, - что мне делать?
Как помочь? Она сейчас беспомощнее новорождённого птенца. Её бьет истерика, вырывающаяся нескончаемым потоком слез, тело съедает дрожь, а свадебное платье окрашивается кровью мужа.

Отредактировано Fleur Weasley (2018-09-06 07:39:52)

+7

4

Краски вокруг расплывались, видимость ухудшалась, а в ушах появился навязчивый шум, от которого Билл бы отмахнулся, но поднять сейчас руку казалось чем-то из ряда фантастики. Единственное, что держало его в состоянии "здесь и сейчас" был голос Флер, запах Флер, руки Флер, за которые он продолжал отчаянно цепляться. Боль оказалась настолько резкой и неожиданной, что на мгновение потемнело в глазах - будто бы от яркой вспышки. Кажется, он что-то говорил - или только пытался, слыша слезы в голосе невесты - уже жены - и думал о том, что слышит их во второй раз. И во второй раз сам же в них и повинен. Они женаты лишь несколько часов, а Билл уже не выполняет своего главного обещания - сделать ее счастливой.
Руки наощупь отыскивают чужие ладони и отодвигают их от себя, чтобы медленно опуститься на асфальт: сил стоять больше не осталось. Он смотрит с каким-то удивлением на багряные пятна на свадебном платье Флер. Все это чудовищно неправильно. Этот день должен был стать самым счастливым в их жизни, а теперь они находятся Мерлин знает где, Билл истекает кровью, а его жена не знает, что с этим делать.
- Прости, любимая, я испортил твое платье, - он произносит это почти на выдохе, потому что новый прилив боли перекрывает остатки кислорода в легких и заставляет подавиться собственными словами.
Он хочет сказать что-то еще. Например, что Флер сегодня невероятно красива, что ему безумно жаль, что этот день все равно был самым счастливым из всех, что ему довелось прожить. Ему хочется сказать еще миллион вещей, на которые он скупился в силу характера, а не потому что не осознавал. Но все они сейчас прозвучали бы так, словно больше сказать их не представится возможности, а Билл не готов был к этому.
Не сейчас и не так.
Он чувствует, как в боку пульсирует. Мерлин знает, чем его зацепило: взрывом ли или случайным заклятием, а, может, просто расщепило при трансгрессии. Палочка выскальзывает при попытке достать ее из кармана и катится по асфальту. Биллу кажется, что его кровь уже везде, но ведь в нем просто физически не может быть столько крови.
- Эй, ты чего, не плачь. Я же женился на самой храброй девчонке. Мне говорили, она щелчком пальцев драконов усыпляет, - Билл усмехается и даже пытается рассмеяться, но новый виток боли искажает черты лица, и Уизли лишь жмурится. - Возьми мою палочку. Это просто кровотечение, и его надо остановить. Ничего страшного, на мне же все теперь, как на собаке, заживает, - он коснулся рукой шрамов на лице и закашлялся в новом приступе смеха.
Однажды, уставившись одним глазом в белоснежный потолок больницы Святого Мунго, потому что половина лица вместе со вторым глазом были перемотаны, Билл думал о том, что он, вероятно, родился под счастливой звездой. До этого он, конечно, думал обратное, уверенный в том, что жизнь после нападения Сивого уж точно кончена. Он тогда боялся даже взглянуть на собственное отражение и молчал, потому что не мог найти нужных слов, потому что чувствовал себя виноватым - в первую очередь, перед Флер, которая замуж собиралась уж точно не за поцарапанного оборотнем уродца. Он ждал обвинений, обиды, бессильной злости, в ответ получая лишь самоотверженную заботу.
И пока Билл ранил ее холодным молчанием в надежде, что Флер сдастся и вернется в родную страну, где ее ждет куда боле спокойная жизнь, Флер продолжала с каким-то остервенелым упорством смазывать его раны лечебной мазью, выставив не только миссис Уизли, но и всех колдомедиков, рассказывала последние новости магического мира, читала вслух книги и не переставая храбрилась. А, когда думала, что Уизли спит, тихо плакала, отвернувшись к окну. И тогда Билл неожиданно для себя осознал, что Флер - единственное, что будет придавать ему силы, что с ней он готов и горы свернуть, пусть даже ему придется встретиться еще с десятком Сивых. И тогда Билл сдался и принял свое поражение. Потому что у его поражения раз и навсегда было лишь одно имя - Флер Делакур. И перед этим именем Уизли готов был пасовать столько раз, сколько она того потребует. В тот вечер Билл впервые заговорил с Флер - и первыми словами, которые он повторял, как заведенный, сотни раз, были слова о прощении.
- Попробуй "Vulnera Sanentur".
Думать о том, чтобы вылечить себя самостоятельно, было заведомо проигрышным вариантом. Билл не только не был уверен, что сможет четко произнести заклинание, мужчина даже не ручался за то, что сможет взять палочку и не выронить ее из рук. Ему бы только кровотечение остановить и быть в состоянии встать на ноги...
Взгляд то и дело задерживался на алеющих на свадебном платье пятнах крови - будто напоминание о том, что он мог ошибаться, когда думал, что вместе они со всем справятся. Может, Флер действительно было бы лучше вернуться во Францию? История, как известно, не знает сослагательного наклонения, а Билл, наверное, просто эгоист.

Отредактировано Bill Weasley (2018-09-13 01:32:18)

+5

5

Флер любила красивые вещи. Она была ими окружена с рождения, а потому иначе как блистательной не представляла свою повседневность. У неё были красивые платья, красивые друзья, красивое воспитание, красивая школа. Билл тоже был красивым. А после его обёртку разорвал сутулый прислужник лорда, исказив черты, которые с первых мгновений оставили неравнодушным изысканный и тогда ещё слишком циничный вкус Флер.
Неумолимый хронос показал, что Уильям всегда был красивым, но никогда не был вещью.
Небесная лазурь ее глаз в дрожащем полумраке редких фонарей, заливающих улицу цветом топлёного масла, казались парой темных радужек, изредка сверкающих стеклянным блеском. В них отражалось лицо Билла. Для неё прекрасное, но сейчас искаженное мукой клокочущей боли. Флер опускается за мужем, и платье обращает её движение в невесомость ниспадающих снежинок. Она легко оказывается рядом с изящностью фарфоровых линий.
На ней было платье. Роскошное, но все же не в силах затмить ее собственную красоту. Ранее Флер не была уверена, что отыщет что-то красивее отражения в зеркале, а после влюбилась, и чувства оказались прекраснее всего.
Констатация Уильяма сводила с ума. Виноватый без вины.
Его кровь заполнила все: мысли, серый асфальт, кое-где пробитый временем, поры платья...
Уильям любил шутить. Даже в самых неподходящих ситуациях, словно это могло все исцелить.
У всего был свой срок годности: у беззаботной жизни, у забавных подруг из академии, у безграничного терпения, у кофейного тирамису. У Билла - нет. Зато у него было все остальное. Флер никогда не думала, что по-настоящему будет встречать сереющий холодный лимонный рассвет не для себя, а с мыслью увидеть того, чьё магнитное поле любви удерживает ее, не позволяя вернуться в ледяную стратосферу безразличия к чужим чувствам.
Если бы ей снова пришлось выбирать между роскошной и лоснящейся беззаботностью жизнью во Франции и между кишащей болью и прогнивающей от войны жизнью в Англии - Флер всегда бы выбирала Уильяма.
Он говорит бодро. Или пытается. Ей становиться стыдно за свои слёзы. Стыдно за то, что ему приходится её утешать. Она настоящая эгоистка, забывшая о том, что её горе - не единственная трагедия этого вечера. Флер шумно вдыхает, пытаясь собраться с духом. Дрожь в груди все ещё парализует рациональность.
Она стирает слезы со скул, смешивая горькую соль с железными мотивами гранатовых мазков.
Уильям, как святое доказательство своих слов, касается шрамов на лице. Будто этот жест может гарантировать ей, что с рассветом Флер не станет вдовой.
- Ничего смешного. Почему из нас двоих, - укоризненно произнесла она, охрипшим от горя голосом, но все же улыбнувшись, - дама, попадающая в беду, - ты?
Флер ласково положила свою ладонь поверх руки мужа, пальцами которой он коснулся шрама. Она все пыталась не плакать.
Винить было некого во всех страданиях, которые тряслись до рвотных рефлексов в колеснице под названием война. Вина колыхалась мутной вязкой жижей во взгляде, сочась скорбью и несправедливостью, но не принадлежала никому, будучи самой свободной и непонятной на свете. Обвинять кого-то единственного - также бесполезно, как пытаться вызвать совесть у урагана. У войны нет своего лица. Она забирает чужие, отражаясь шрамами на коже и мертвенным взглядом стеклянных глаз.
Лицо Билла носило маску. Маску в понятии не лживом, а констатирующем. Каждый, словно в кобальтовой абстракции, видел то, что хотел видеть. Шрамами на коже ложились чужие страхи или... боль. Для Флер так пролегало мужество. Большее требует большего. И в силе духа Билла, в его отважной решимости и произрастала красота.
Клюквенной кляксой расцветала и боль. Руки Флер словно в смородиновом джеме.
Она сжимает в бледных пальцах волшебную палочку. Флер уже давно хотела стать целителем. Она могла представить, что это практика, как проверка её способностей.
Флер снова стирает слезы - на этот раз предплечьем - и взмахивает палочкой, четко (почти членораздельно) произнося заклинание.

+4

6

Мир был полон предрассудков, опутан ими, словно листья шелковицы - паутиной. Билл не любил предрассудки, считал их наибольшей глупостью, какую могло только придумать человечество. Предрассудки же окружали их всю сознательную жизнь - в раннем детстве ("Ты старше, а значит, должен быть умнее!"), на школьной скамье (храбрые гриффиндорцы и хитрые слизеринцы, как же!) и после - они не заканчивались, меняли обличие, но оставались по-прежнему лишенными всякого мало-мальски здравого аргумента. Как вроде то, что мужчины должны быть сильными, а женщины слабыми. Билл довольно рано убедился в ошибочности первого утверждения - все, что должен был мужчина, это держать слово и нести ответственность, а после и то, что второе - чушь полная. У него было полно примеров: мать, сестра, Тонкс. А теперь еще и Флер. Кто бы мог подумать, что за хрустальной оболочкой прячется стальной стержень. Окружающие даже не подозревали, какой сильной могла быть Флер. Сама Флер, возможно, не подозревала.
Билл чувствует, как со словами жены боль становится слабее и постепенно уходит, забирая с собой одновременно жар агонии и цепенящий холод страха: а что, если? Билл не знает, сколько проходит секунд - для него это цела вечность, но следующий вдох, который он делает, не приносит мучительного спазма, и Уизли встречает это почти с удивлением. Пальцы нащупывают порез, но не находят его. Билл ловит взгляд жены, видит ее заплаканное лицо, испуганные и покрасневшие глаза и думает, что все чертовски, просто чудовищно неправильно. Флер как тепличный цветок, выросший в любви и заботе, привыкший к всеобщему нескрываемому обожанию и восхищению. Ей ли сидеть на пустой лондонской улице, в свадебном платье, залитом кровью, и всеми силами пытаться не стать вдовой? К этому ли ее готовила ее красивая тепличная жизнь? На Билла накатывает целая гамма чувств, среди которые вина, сожаление и - любовь. Такая сильная и всеобъемлющая, что в другой раз Уизли, наверное, бы испугался, но сейчас он испугался другого - того, что бы на шаг близок к потери всего этого, и прежде всего - к потери Флер. И это осознание сковывает все внутри. Он смотрит на Флер, на ее руки, запачканные в крови, в которых все еще зажата его палочка, и, словно от какого-то толчка, резко поднимается и целует жену - целует с каким-то немым отчаянием, прижимая к себе, стискивая плечи - будто доказывая самому себе, что вот она - живая, и он - живой, и они все еще существуют и ходят по одной земле, и они рядом - только руку протяни, потому что Билл впервые всерьез осознает, что не готов - не умирать, а к тому, что Флер не будет.
Он знал, что Флер привыкла к другой жизни. Привыкла к всесторонней любви - громкой, во всеуслышанье, привыкла к словам обожания, а Билл мало говорил о любви. Он вообще говорил мало, предпочитая словам дело. Флер привыкла к роскоши, а Билл устраивал свидания в самых безумных местах, какие можно было только представить: на верхушке Тауэрского моста вместо красивых интерьеров их окружали городские огни ночного Лондона, а вместо сдержанных минорных звуков оркестра грохотали басы подпольных магловских клубов.
Билл обнимает жену и в очередной раз теряет счет времени. К реальности его возвращает звук проехавшей мимо машины и свет фар. Он понимает, что нужно идти. Куда? - понятия не имеет, но оставаться тут они тоже не могут. Билл прижимается губами к виску Флер, чувствует ее запах и то, как он все расставляет медленно по местам.
- Прости меня, - он извиняется снова и готов извиняться еще миллионы раз, зная, что все равно этого будет недостаточно. - Едва ли все это входило в твое представление об идеальной свадьбе. - Билл улыбается и левой рукой стирает с щеки девушки задержавшиеся дорожки влаги.
Он вновь видит следы собственной крови, хмурится и забирает у Флер палочку. В таком виде они никуда не могут пойти. Взмах, заклинание. Экскуро. Кровь, пыль исчезают с рук и одежды, и со стороны их вполне можно было бы принять за сбежавших с собственной свадьбы виновников торжества.
- Вставай, нужно идти, мы не можем тут оставаться, - он берет Флер за руки и поднимает следом за собой. Кроме того становилось холодно. Билл стаскивает с себя пиджак и набрасывает его на плечи жены. В условиях войны они все были готовы к тому, что рано или поздно им придется искать убежище. Но почему-то лучшего убежища чем родной дом сложно было представить. И вот сейчас именно туда возвращаться им и нельзя. В то же время Билл понимал, что все его друзья из мира волшебников окажутся под угрозой, а втягивать в происходящее людей, которые пока что не имели к этому никакого отношения, было нечестно.
Но у Билла был и свой мир, совершенно другой, отличный от привычного, где не было Волдеморта или Пожирателей Смерти, где всем было абсолютно плевать на то, какая кровь течет у человека под кожей, и, по правде, сам цвет кожи вызывал порой куда больше вопросов. Уизли огляделся и, поймав табличку с указателем на несколько ближайший улиц, понял, что они совсем недалеко от тех мест, которые он неплохо знал. И более того - совсем неподалеку живет его старый школьный приятель Эдди, маглорожденный волшебник, который даже после семи лет в Хогвартсе решил, что маглы для него куда привычнее, и открыл свой собственный магазин музыкальных инструментов в Кэмдене.
- Помнишь Эдди? Тот парень с бородой и плохими шутками? - Билл усмехнулся. Эдди вежливо в ответном письме отказался от визита на свадьбу по вполне объективным причинам, а Уизли не обижался. - Кроме отличного музыкального вкуса у него есть еще один плюс - он живет совсем рядом.
Билл показал куда-то поверх низких двухэтажных домов и взял жену за руку, задержав на ней внимательный взгляд.
- Ты в порядке?

+1

7

Это как морской прилив. Со временем отступает. И вдыхаешь полной грудью, надеясь вобрать в себя воцарившийся покой. Тишину. Ты думаешь, что спасён. Но это всегда повторяется. Всегда. И вот ты тонешь, глотая синеву. Идёшь на дно.
Апокриф созидает к уставшим от слез глазам. Словно несешь прикосновение чьих-то губ и след дыхания по улицам безликих людей, чьи души не отмоет хлорка.
Облака, запутавшиеся в небе, были не серыми, а серными. Словно химический вздох. Или густой дымок Lycoperdon. А солнце облачилось в панцирь из латуни. Оно роняет в ладони не чувственные поцелуи тепла, а катышки цинка и оловянные капли.
По крайней мере так казалось теперь. Теперь, когда вокруг было холодно, костляво и одиноко. Воспоминания бледнели. Будто их выпил дементор, осушив чашу души. Так думать было бы проще. Будто этот день - день свадьбы - в клочья разорвали дементоры. Играючи. Безразлично. Как свора щенков. Они не чувствуют вины, лишь угасающий интерес, когда все разбито на осколки.
Флер опустила руки. Они больше не дрожали, а теперь просто застыли, онемев. Они запутались в складках платья, которое теперь напоминало раненую медузу. Ей хотелось сорвать с себя все это сияющее великолепие, уснувшее под грязью и кровью, потому что в траур не принято так одеваться. Она бы этого не хотела. Но гробовое молчание в груди с немым обращением говорило о том, что кто-то мог погибнуть. Флер уж точно не хотела, чтобы однажды годовщина их свадьбы окрасилась тенью чьей-то годовщины смерти. И все из-за того, что ей хотелось хотя бы на день забыть о мраке, который плотными миазмами укрыл мир, воруя улыбки. Флер смотрела вниз, но пусто, расфокусировано. Смотрела и не видела.
Цветы бы завяли под аккорды её тоски. Она и сама была цветком. За которым долгое время ухаживали, словно бы она кладезь ватиканских записей или Ковчег Завета. А теперь, к ее праведному изумлению, мир оказался не таким стерильным.
Она потянула свободную руку, пальцами проводя вслед за рукой мужа по следу недавней боли. Которая причиняла муку столь невыразимую, что перехватывало дыхание. Пожалуй, ей не было бы так больно, если бы разрезало ее плоть. Такая боль стала бы облегчением, затмив душевную, как тень облаков скрывает солнце. Или нет.
Флер подняла взгляд. И она знает, что ничего красивее не видела. Это нельзя передать просто словами. Даже если искать во всех языках мира. Не выразить самым возвышенным искусством. Так не возносили чувства красоты ни Джузеппе Верди, ни Иероним Босх. Ты просто чувствуешь, что на тебя смотрят. Невыразимо красиво. Как ни на кого другого. Зовут в немом молчании. Ты отзываешься, не произнося ни звука.
Флер поднимает руки, касаясь пальцами лица Билла и все становится едва ли значимым. Невесомым. Кроме его губ и рук. Билл стал единственным осязаемым, настоящим и неземным одновременно. Словно за орбитой его объятий ничего не существовало. Лишь бескрайняя голодная тьма. Это чувство медленно отравляло, поглощая в глубь своих вод. Укрывало спокойствием. Флер никогда не любила раньше. И не знала, есть ли границы. Когда чувства перерастают в религию? А когда в безумие?
Флер прикрыла веки. Словно слезы на ресницах застыли осколками страха и теперь были слишком тяжелыми. Она в остывающей тревоге опустила голову на плечо мужа. Флер все еще неровно дышала, а сердце толкало ребра изнутри, заставляя грудь вздыматься, как у испуганной пташки. Или как раздувается покойник, кормящий рыб на дне озера.
Флер открывает глаза. Свет от фар смущенно пробегает по ее коже, украдкой заглядывая в глаза и озаряя простуженную лазурь. Он блестит на алом. На ее лице, пальцах и платье. Словно Флер спряталась в лепестках мака и теперь устало смотрит сквозь пунцовое марево. Она не моргает, наблюдая глубину вновь восставшего полумрака. Билл целует висок, и Флер невольно радуется этому теплу. Оно куда приятнее, чем тепло от его крови на руках.
- Нет никакого резона - жить по представлениям, - губы Флер коснулась едва заметная улыбка, расцветающая на лице. Полюбив Билла, она научилась забывать свои шаблоны, по которым привыкла наблюдать красоту реальности. Теперь она искала великолепие на других страницах. Может она и мечтала о роскошной свадьбе, которая не заканчивается окровавленным дуэтом в серой подворотне. Но она никогда не мечтала о Билле Уизли, пока не встретила его. В этом была самая страшная ее ошибка. В своих мыслях она не видела ничего и никого кроме искрящейся себя. Была слишком эгоистична для того, чтобы думать о ком-то другом. Чтобы любить.
Оказавшись на ногах, Флер благодарно смотрит на мужа, когда его пиджак опускается на хрупкую линию ее белоснежных плеч. Ей хочется спросить. Но она молчит. Флер и без того знает, что Билл думает, куда лучше всего идти. Она своим беспокойством лишь внесет в смуту, утяжелив размышления. Флер не была неуверенной в себе. У нее было безупречное чувство собственного достоинства, с терпкой долей гордости. Она просто знала, когда нужно молчать. И - что важнее - умела молчать.
- Все твои друзья с бородой и плохими шутками, - со снисходительной иронией мягко произнесла Флер. Она умела вести себя беспощадно возвышенно, царственно. Смотреть из-под полуприкрытых век изучающе, немного брезгливо, но любопытно. Словно ей принесли экзотического жука. Он мерзкий, но какие красивые хрустальные крылышки, какой дивный хитин.
Смотришь на нее. Ее движения, ее слова. И она - самый изысканный экспонат из чистого золота, которого нельзя касаться. В этом заключалось ее великолепное женское вероломство. Макиавеллизм.
- Хороший вопрос, - на выдохе ответила Флер, поднимая взгляд к размазанному неопределенностью пути. Она тускло смотрела на крыши низких домов и думала, что еще мириады раз придется солгать, отвечая на этот вопрос. Он, как заезженная виниловая пластинка. А еще сам по себе этот вопрос до смехотворного лжив. Чаще его будут задавать из вежливости. Или чтобы скрасить тишину, наивно полагая, что ей вообще нужны украшения. Но Билл правда хотел знать. Обычно он не рассыпался словами. Словно знал какую-то тайну, а потому молчал. Но Флер, кажется, начинала подозревать истину. Если ты не говоришь - тебя слушают.
- Будь я в порядке, - Флер перевела взгляд к Биллу, - никогда бы не пошла в день свадьбы к Эдди. Даже несмотря на то, что у него отличный музыкальный вкус.

+1


Вы здесь » HP Luminary » Flashback/flashforward » Now you know I've always loved you.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC