До сих пор бережно хранимое спокойствие магической Британии и её жителей, кажется, первый раз за двадцать лет дает серьезный сбой. На сцене появляются новые лица и влекут за собой цепочку странных и необъяснимых на первый взгляд событий. Пропадают люди, судьи подвергаются изощренному шантажу, кого-то переманивают из лагеря в лагерь, пропавшие возвращаются, но перестают быть самими собой и ведут себя слишком странно, чтобы это можно было оставить незамеченным. Ещё никто не решается ничего говорить вслух, однако многие чувствуют неосязаемые, но необратимые перемены, которые влечет за собой почти каждая новая заметка в газетах. Что это, новая мировая угроза? Революция, чей-то план? Общее настроение похоже на бомбу замедленного действия, и никто не знает, когда сработает детонатор и все тайные замыслы обратятся в явь.



ОЧЕРЕДНОСТЬ В КВЕСТАХ:
QUEST 7. «Дикая охота» - Berthold R. Borgin до 02.11
Мы рады приветствовать вас на ролевом проекте по миру Гарри Поттера HP Luminary! Рейтинг игры может достигать NC-21.
Время в игре: конец октября 2022 года, игра ведется как в Хогвартсе, так и вне его стен.
Алира
Aleera Nott
Кай
Kaisan Stone

Николас
Nickolas Moore
Джордж
George Weasley

HP Luminary

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP Luminary » Your game » Товарищ майор, пожалейте патроны


Товарищ майор, пожалейте патроны

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://s9.uploads.ru/t/po0Ys.gif

Действующие лица: Brev & Fran

Место действия: Квартира Бревалаэра Дюбуа и Фрэнсиса Фэя

Время действия: ноябрь 2023

Описание: Немного о том, что любовь всего губительней и сильней.

Предупреждения: -

+2

2

Октябрь принес в жизнь Бревалаэра запах сырости и ворох сухих листьев в приоткрытое после ворона окно. Да, конечно, ему говорили, что птицы не настолько обучаемы, но Корриган был самым смышленным, уж он-то точно знал, как закрывается изнутри щеколда на окне, да и приделанная, собственно, для этих дурацких птиц. Когда его долго не было, они залетали в каморку, что должна была служить его комнатой, а становилась частенько их прибежищем, сами. Сами находили зерно, и по настроению устраивали кавардак. Договориться с ними было невозможно. Он смирился. Сейчас вот мелькнул в последний раз темной бусиной слишком умный зрачок, а ворчливое карканье и мягких хлопок раскрывающихся крыльев поглотил пережевывающий без остатка ветер, какой-то слишком уж промозглый. Не рано ли? Эти пушистые уебки летали еще целый день низко, походу, к дождю. А пока - нет, только листно-трупная вонь, подкинутая высоко и якобы кропотливо потоком из окна. Дюбуа вздыхает и поправляет волосы, спавшие на лицо. Протирает пальцами переносицу, словно стараясь смыть исчезнувший минут двадцать назад след чернил. От холода неприятно ежится, но даже не пытается пока встать и закрыть окно, даже не застегивает рубашку - блестяще выглаженную, с накрахмаленными рукавами, идеальную, как и весь его вид - и почему-то белую, как на праздник, хотя единственное, что он бы справил с удовольствием - собственные поминки. И когда успел провалиться в эту пропасть уныния? Новый год не несет пока ничего хорошего. Вынес бесцеремонно, как до этого сухие листья, только в обратном направлении, что-то важное. Лица знакомых учеников. Скоро их покинет кто-то еще. За двадцать лет можно смириться, это происходит неизбежно, меняется цикл  жизни, и течет по венам Хогвартса молодая горячая кровь. Скоро, если судьба смиловится, Бревалаэр станет, быть может, свидетелем третьей геройской волны, но пока в Хогвартсе, временно подменяя и сомкнув ряды, доучиваются те, из прежней. С этим можно смириться, оно вселяет надежду, как и горящие восторгом, хотя местами и ужасом, глаза первогодок, первого урожая 2023 года. Вот это - его настоящая работа, его хлеб и масло, его бутылка, его все, но куда лучше просто возможность в итоге подарить кому-то из них крылья, которые самому себе стали уже слишком велики, пронаблюдать их первый полет, а затем и второй, и дальше, судя строго, как себя самого, и чувствуя, как в затвердевшем сердце все-таки что-то плавится из гордости за них и за себя самого, каждый раз, когда они встают на метлу, каждый раз, когда они делают шикарный пируэт в воздухе, когда забивают голы в ворота друг другу, когда кто-то из них оказывается сильнее, а кто-то хитрее, когда в танцах, которые он тоже без малейших мук совести и ощущения лени тоже забрал себе, как хобби, кто-то из них плавно и грациозно делает шаг-шаг-поворот, потому что сама жизнь - это бесконечный полет, это танец... Черт побери, в такие моменты старик Дюбуа ощущает себя живым. Хотя одновременно с этим, зная, что не увидит в школьных коридорах, да даже в этой каморке, одно такое родное лицо, профессор в одинокие минуты подобной этой, когда так хорошо сочетался бы с холодным ветром из окна, которое они обязательно прикроют, запах вишни. Входящий сладким дурманом в эту полутьму, его живая вода, его якорь. Это лето вместе с ненавистной жарой принесло сладостное исступление. Этим летом Бревалаэр опробовал себя в виде любовника, не как того, кто прячется затем в шкафу от ревнивого мужа, надеясь, что туда его не заведет робкая дорожка из запаха виски, нет, куда проще - того, кто действительно любит, кто отдает свою любовь грубой силой и горячими мольбами, кто носит на руках и покрывает поцелуями ступни, кто стыдится себя, не узнает себя, от того почти боясь - и так живет. У Бревалаэра и переехавшего к нему безапелляционно, как у смертельно приговоренного, заключенного в этой любви Фрэнсиса, было чертовски горячее лето - даже с учетом того, что в маггловской квартире, где они обитали, часто работал кондиционер, пока в другой почти такой же уютной обители находился его сын, к которому можно было завалиться вечерком с тортом и бутылкой, захватив с собой Фрэна, или оставив его красить ногти, перебиваясь болтовней с сестрой или друзьями, или что там еще любят делать барышни? Что там еще любит делать Фрэн, Бреваль готов позволить сесть ему на шею и свесить изумительные тонкие ноги, Бреваль готов позволить сесть ему на лицо, Дюбуа готов... Может быть, он бы обнаружил себя счастливым в роли богатого папочки, искупал бы Фэя-Уоллис в золоте, роскоши, позволил бы вить из себя любые веревки, закручивать морским узлом, но его любовь не такая, и шутка ли, наверне, это тоже одна из причин - у Фрэнсиса есть возможности, но он сам себе не позволит перейти эти границы. Глупый, гордый мальчишка. Он сводит с ума одним движением длинных ресниц старого, запутавшегося преподавателя. Бревалаэр не уверен, что сможет даже при сильном желании выпутаться из этого - и понимает, что совершенно не хочет. Потому что он предательски счастлив. Ему почти 41,время уперто толкает в пятый десяток, а он за вдохом делает раскаленный вдох, давясь своим счастьем и глотая его, как терпкое безумно дорогое вино.
...сейчас бы виски. На уютном своем, давно уже не холостяцком диване, чтобы можно было замереть поцелуем на белой щеке, не царапая собственной щетиной - он предельно чист и гладок изнутри и снаружи. И почти больно от мысли, что это произойдет нескоро, что до этого так далеко, еще целых несколько дней, это похоже на настоящую пытку. Гудят в такт ветру под кожей вены. Старый ворон поднимается рывком и в два широких, не знающих пощады шага, доходит до окна и захлопывает ставни так, что они жалобно скрипят, и заедает замок снаружи. Никаких птиц до завтра в каморке, коль стаю оставляет вожак.
Сегодня только вторник, но сил терпеть ни малейших нет, его ломает, как заправского наркомана, и пусть впереди больше часа полета по хмурому небу, и пусть наверняка он попадет под дождь и промокнет до последней дорогущей своей нитки - о, все неблагосклонные к нему кельтские боги, пусть в пути они покарают его за то, что слишком редко в последнее время преподносит им кровавые жертвы, - это все равно будет стоить того, потому что кроме Фрэнсиса и сына этот мир, в принципе, вообще лишен смысла, если оставить преподавательские почести. К ним он вернется обязательно завтра, с новыми силами, получив энергию созидания, но сейчас Дюбуа на исходе, он кончается, и следует за ним сухим шелестом листьев собственная старость и обреченность, и слышится в давно исчезнувшем за окном потоке ветра одно бесконечно подгоняемое - быстрее, бычтрее, домой. Не в этот дом-каморку за вдруг разом опостылевшими стенами - любовь к ним вернется часов через двадцать, она обязательно выкупается, фениксом возвращается вновь, иначе почему он остается здесь сновп и снова уже столько лет, и не в похожий на маленькую тесную, уже слегка забродившую копию пряничного домика в Хогсмиде, а в настоящий дом, который он избрал своим, разделив на двоих вполне законно.
В коридоре, вполне логично в эти часы опустевшим - ученики и преподаватели забились по гостиным и комнатам, как зверьки по уютным норам, до поры разносится лишь одинокий гул шагов. О, захоти кто-нибудь в этот самый миг отобразить антропоморфное воплощение решимости, он бы наверняка обнаружил свою музу в Дюбуа. Весь вид его означает убежденность, и ничего, даже вдруг разродившийся на этом самом месте в этот самый час, не заставит его свернуть со своего пути и не отправмться на эту ночь к Фрэнсису.
Затем в собственный гул вмешивается чей-то еще, более осторожный, почти ласковый - что, кто-то любит эту школу, как и он сам? - и только сейчас Бревалаэр медленно замедляется, чуть не проходя мимо. Поднимает взгляд, одновременно с этим крепче сжимая в руке древко метлы, словно готовый защищаться ею, если что, и смотрит сначала все равно на слегка растрепанный черный хвост, и только затем - на внимательные и умные, как у сказочного лесного зверя, хотя он видел, они могут смотреть и иначе,  глаза практиканта по Травологии.
- О, Чарли. - Произносит сухим и безжизненным тоном чревовещателя, мгновение колеблясь, впрочем, между фамильярностью и почти просительной вежливости, выбирает второе, вымучивая из себя подобие надежды на улыбку: - Вы-то мне и нужны. Я вынужден покинуть Хогвартс до утра, заодно полагаю, что мне придется пропустить утренние тренировки. Не могли бы Вы передать профессору Лонгботтоу, что я буду невыносимо рад поменяться с ним на завтра местами в расписании? Точнее, буду благодарен, если это возьмете на себя Вы. Один урок в полдень, и свободный остаток дня. Я в долгу не останусь. - Улыбнуться наконец получается многообещающе, искренне, но затем вдруг вздрагивают в тщательно сдерживаемой гримасе губы:
- Я умру без него, Чарли. - А затем Дюбуа проносится мимо, будто даже не замедлял шаг, не желая слушать никаких претензий, вопросов или оправданий.
А потом его ждет полет, когда ветер действительно хлещет безжалостными холодными каплями в лицо, и у Дюбуа промокает плащ и течет с волос, когда он наконец спрыгивает с метлы у порога собственного дома, но кто его осудит за то, что спешил к любимому так, что не поставил никаких защитных заклинаний на себя или хотя бы метлу, весь промерз и продрог - ерунда. Неважно, даже если утром он отплатит за это адскими болями в горле.
В коридоре, пока глухо матерясь, Дюбуа пытается справиться с метлой, у его ботинок натекает приличная лужа. С нею он справляется магией, мимолетно думая о том, не потерян ли любимый зонт - метла утром в любом случае не переживёт таких издевательств снова, как и его костюм, пусть и прогреется у камина за ночь. Хорошую ночь, если повезет, но пока вместо любимого его встречают голубые глаза пса - не такие умные, как у питомцев в Хогвартсе, но все равно очень внимательные. Своенравный хаски был утешительным подарком, потому что тогда Дюбуа почему-то в голову прийти не могло, что его вишневая конфетка тоже захочет отправиться на работу, а хозяин и пес всегда во многом похожи, поэтому по утрам, наверрое, оба мучаются, пока выгуливают один другого. Он бы хотел понаблюдать, возможно, даже в выходные... А пока Брев опускает ладонь на теплую морду, ставшую ему тоже родной, и легко улыбается:
- Ну, ну, где наша "мамочка"? Неужели отмокает в ванной? - А затем, стаскивая с себя ставший бесполезным пиджак и рассстегивая манжеты на все той же, пусть теперь и выгляжящей почти веселее рубашке, босиком проходит в ванную.
- Фрэн? Я надеюсь, ты не будешь против, если я внепланово потесню тебя этой ночью? - Если я тебя сегодня ею займу.

+3

3

осенью уедем
в разные края
крыша в неизвестность
в психбольницу я (с)

Осень жестока. Осень бросает в лицо пригоршни последних желтых листьев пополам с дождем и первым колючим снегом, утаскивает черными руками с неба остатки солнца и устанавливает свою среднюю температуру по больнице, когда одинаково холодны и руки, держащие бутылку, и сама бутылка. А в ней – единственное, что заставляет чувствовать тепло. И если брать абстрактный список лучших в мире собутыльников, то осень там явно где-то на первом месте; она никогда и ничего не приносит сама, да, но она всегда рядом и всегда готова. И уж точно умеет слушать. Фрэнсис не любит осень, он вечно ждет весну, раздираемую светом и тысячью голосов, ему тоже хочется пробиваться сквозь мостовую и жить-цвести-кричать, ярко пылать и быстро сгореть, все черно-белое перед этим наконец-то сделав цветным, но с этим октябрем он пьет беспробудно, каждый вечер и на каждой парковой лавочке, постепенно остывая и становясь «частью окружающей среды». Когда процесс закончится – он станет рыбой или змеей. С блестящей чешуей и умными, но совершенно пустыми глазами. Рыбы и змеи на зиму не умирают, они просто впадают в спячку и дожидаются тепла. Прекрасные существа.
Он не впадает в спячку, к сожалению, да и вообще плохо спит, вместо овец считая по ночам количество прошедших дней и вещей в комнате, дорогих настолько, что он предпочел бы на них даже не дышать. Фэи, как сороки, всегда испытывали слабость к штучкам красивым и необычным, но каждая штучка шла в ход и теряла тяжесть своей цены, попадая в их загребущие фейские лапки, теряла вообще любую цену и становилась чем-то… само собой разумеющимся. Как вода или воздух. Никто же не думает, сколько стоит воздух, пару кнатов или мешок золотых галлеонов. Но в их с Бревалаэром общей квартире – их? Общей? – что-то неуловимо меняется, а он все чаще ловит себя на том, что не любуется тем, что есть вокруг, а почти стыдится этого. Содержат же в основном детей и любовниц, а он вроде как и школу уже закончил, и в содержанки как-то не стремится… Не стремится – но все-таки является.
Он мог бы делать все, что хочет, купаясь в обожании заботливого «папочки», но дети с родителями не спят, Мерлин упаси, хер с ним, с возрастом, с этим Фрэн уже смирился. Но зависеть от кого-то, играть в это сюсюканье, когда один взрослый человек на самом деле равен другому взрослому человеку – это низко. Он очень хочет быть взрослым и равным. Но проебывается пока по всем пунктам, еще не понимая до конца, что взрослость и равность на самом деле не в этом. Потому что он глупый и гордый, да. Потому что они были совершенно равны этим блядским летом, когда стирались любые границы между телами и прочими там душами, как бы банально ни звучало, когда он, весь в синяках, царапинах и не сходящих с кожи засосах, складывал голову Бреву на грудь и слушал пульс. Частый, но ровный. Завораживающий. Тяжело замерзнуть, когда за окном пекло, а от жара их бренных тушек плавятся стекла в квартире, они сами подожгли это лето, как дети поджигают сухую траву, и смотрели на то, что получилось, пока не остыл последний уголек. Но за летом пришла осень, и в ее лужах твари горящие стали тварями чешуйчатыми и склизкими. Когтистыми. Остывшими. Загорающимися по расписанию, если поднести спичку, но знаете, проспиртованные дрова горят гораздо лучше…
У него даже есть работа. У нее, точнее. У милашки Уоллис просто талант очаровывать людей и заставлять их считать ее симпатичной дурочкой, а еще больший талант – быстро разбираться в теме и талантливо пиздеть, не обращая внимания на косые взгляды и предсмертные стоны и без того полумертвой совести. Ему нравится. Ему хочется сделать больше. И даже котлы ему глубоко симпатичны. Но остается только хлопать густо накрашенными ресницами и в очередной раз отмазывать шефа от чужого гнева, когда тот в очередной раз где-то пропадает. У морщерогого кизляка на рогах, бля. «Вам что-нибудь подсказать? Нет? А, вам нужен мистер Финниган… Просто на него с утра упал тот бронзовый котел с верхней полки, понимаете… Ему что-нибудь передать?», - щебечет она, поправляя на переносице очки – да неужели в восемнадцать уже начинают хуже видеть? Передавать никто не хочет. А она (он?) и рада. Фэй окончательно срастается со своим альтер-эго, оно пускает в нем корни, и из дома все чаще выходит этакое среднее арифметическое между бесцветным подростком и алкогольной дивой, помноженное на плохую погоду и любовь к странным сочетаниям. Но неизменно накрашенное, да. Он все реже рискует навернуться с высоких каблуков, зато в чем-то более практичном метко пинается и быстро бегает. Полезно, когда живешь один. Да и пес, бывает, уводит его в такие невероятные ебеня, из которых на каблуках просто не выползти потом. Безымянная мохнатая тварюга – что-то вроде утешительного подарка, наверное, чтобы ему не было скучно сидеть в четырех стенах, но он-то не сидит, и каждый вечер, приходя с работы, он по старой детской привычке забирается в шкаф – благо места занимает немного – и сидит там, обхватив колени, в темноте, тишине и одиночестве. Ему нужно немного замкнутого пространства. А пес так не думает. Пес скребет дверцу мощными лапищами и жаждет подвигов.
- Отстань, - ноет Фрэн, пытаясь отсрочить неизбежное. – Отстань, у меня был тяжелый день. Я устал и хочу спокойно нажраться, а на улице холодно и сыро. А тебя надо будет мыть. И меня потом тоже. Отстань, сука, я в домике!
Но пес, опять же, так не думает. В этой квартире он смотрится так же странно, как и сам Фэй, но характером пошел в обоих, дракл их дери, родителей. Псина прет напролом, как Брев, но при этом всем своим естеством увещевает: пойдем, мол, гулять, там людишки непуганные, негрызанные, они такие смешные, когда орут и бегают, но мы же их грызть не будем, да? Так, понадкусываем... В желании погонять людишек они все-таки солидарны, и пес это знает; хаски вообще существа спокойные и дружелюбные, но игривые, а игры, знаете ли, бывают разные.
Он скулит. А потом скулят они оба.
- Ладно, ладно, только не плачь. Дай мне еще пять минут, мамочка скоро выйдет. И мамочке, наверное, нужна новая доза…
Умиротворяющий бальзам по вкусу похож на сироп от кашля, внутри от него распускаются мелкие белые цветы, а жизнь превращается в мягкое облако, в кусок сахарной ваты, который уже через минут пятнадцать обволакивает Фрэнсиса плотным паутинным коконом. Все, что происходит за пределами кокона, значения не имеет, там может твориться хоть феерический пиздец, но пока зелье действует – пиздец находится в некотором отдалении. Тянет к нему свои черные руки, но не достает. Пока. Он уже понимает, наверное, что просто так из этой паутины не выберется, что это магическое спокойствие смутно напоминает комнату, обитую поролоном, но пока это лучший вариант. Единственный. Потому что с понедельника по пятницу он ужирается этой гадостью пополам с ромом и привыкает любить этот невозможно яркий и мир, состоящий из монстров и разлитых тут и там красок, а в выходные мир снова холодный и скучный, но у него есть тот, кто лучше любых монстров и красок. Лишь бы дождаться. И не подавать виду, что происходит в остальные дни.
Такой вот график пять на два, бля.
Они бродят по улице несколько часов, едят мороженое и, кажется, сгоняют с лавочки в парке каких-то целующихся придурков, у которых стоит на всю эту дождливую романтику, но мгновенно падает в присутствии огромной собаки и пигалицы в пальто. Сделал гадость – сердцу радость. На освободившемся месте Фрэн долго курит и пялится на пузырящиеся от капель лужи, пока пес радостно по ним носится.
- Посмотри, как прекрасна жизнь. Ну прекрасна же?
И смеется. Слегка истерично, но в целом сойдет.

Остаток вечера уходит на отмывание четвероногой скотины, и когда уже совершенно чистый пес идет на все четыре стороны – сил на отмывание себя уже как-то не остается, поэтому Фрэнсис просто максимально честно обещает разобраться с этим чуть позже, притаскивает в ванную какую-то книжку и падает на пол восстанавливать внутренние резервы. Пол как минимум проще будет привести в порядок, чем, например, кресло. А еще на полу чуть сложнее заснуть, хотя с этим он бы поспорил.
И спорит. И мирно дремлет носом в справочник ядов, смертельных и не очень, до тех пор, пока не слышит совсем рядом голос. Знакомый. Родной. Вздрагивает, мгновенно выпадая из дремы, поднимает глаза – и не знает, то ли сразу кидаться Бревалаэру на шею с визгом и торопливыми поцелуями, то ли все-таки попытаться уползти в канализационную трубу и никогда оттуда не возвращаться. Потому что на столе стоит ополовиненная бутылка, у кровати пузырек с бальзамом, в квартире в целом пахнет чемерицей и безысходностью, а он сидит на полу в ванной в том, в чем, собственно, и пришел: в юбке, каком-то растянутом джемпере и, мать их, теплых чулках в цветочек. Он их вообще-то любит, они мягкие, уютные, красивые и вот это все, но сейчас ему немного неловко. Немного, ага. Хотя бы потому, что пока как-то не приходилось уточнять, кто именно ходит на эту несчастную работу.
- Пса потесни сначала, - сконфуженно бурчит Фэй, - он вообще решил, что это его кровать.
Откладывает книгу, встает. И вроде как надо ненавязчиво убрать последствия своего морального разложения, накопившиеся за два дня, но он подходит ближе и обнимает свое неожиданно появившееся раньше выходных лекарство, утыкаясь носом в мокрую ткань костюма. Они мокрые осенние чудища, но так все равно теплее.
- Ты рано на этой неделе. Что-то случилось? Или тебя просто первокурсники замучили?
И тише, ответом на то, что еще даже не прозвучало:
- И я тоже скучал, да.

Отредактировано Francis Fay (2018-08-24 09:16:47)

+3

4

Застать Фрэнсиса не размокающего после наверняка долгой прогулки в ванной, а на полу где-то возле, притом наверняка до этого самого мига спавшего, несколько удивительно, хотя уже через мгновение Дюбуа расслабляется - с этим человеком каждый день приносит какие-нибудь сюрпризы, иногда плохие, иногда хорошие, чаще попросту странные и не поддающиеся объяснению, оставляющие в качестве выбора только "смириться" и... "быть счастливым". Бревалаэр выбирает второе, не глядя, жмет на красную - алую, вишневую - кнопку, не глядя, готовый повторять это снова и снова, уже почти без отчаяния осознающий, что у него дрожат колени и плавится от любви, как кусок пластика над костром, сердце - ядовитые капли прожигают заботливо подставленные снизу листы бумаги, парламента его жизни, и должно вонять до такой степени, чтоб невозможно было дышать - но даже это зрелище сопровождается ягодным ароматом. Что ему теперь можно сделать, кроме как не поддаться, если Фрэнсис Фэй проник ему в подкорку, и не выветрится теперь никогда, сколько ни проветривай, держа раскрытыми внутренние окна. Так не было, кажется, даже с Той женщиной - его чувства к ней были юношески прелестными, ощушались чем-то естественным, почти самим собой разумеющимися, и до того, как она прошлась по осколкам его сердца - тогда Брев ведь был уверен, что нарочно, - он попросту не знал, что бывает иначе. Но оно бывает, теперь он знает. И его чувства к Фрэнсису настоены, как хорошее вино, как лучший виски, что ему приходилось распивать в магазине у лучшего друга, и пьянят они так же сильно, если не крепче. Пожизненное похмелье обеспечено - но он только рад. Он согласен на любые мучения и побочные эффекты - только бы не терять Фрэна. Фрэнсис и Кай, его сын, его маленький ледяной принц, о котором Дюбуа всегда помнит и думает, пусть и некогда в ином ключе, есть его нынешний смысл. Тот, ради которого стоит продолжать жить и бороться. И ворон, чьи процессы старения любовь будто бы укротила, замедлив, ощущает себя таким радостным от того, что ах, Мерлин, он наконец может испытать вкус этого "ради", а не "вопреки", этого "Господи, да за что мне такое, почему сил не хватает просто взять и сдохнуть". Он смог ухватить этот билет, навпеоное, последний уже, и вцепился в него так, что белеют ногти, и сводит судорогой руки - не отпустит. Никогда.
Однако стоит бросить на симпатичную тушку на полу еще один, повнимательнее, взгляд, и Бревалаэр понимает - обознался. Перед ним сейчас не Фэй, а Уоллис. Та, что первая проявила инициативу в их отношениях, пускай и сделала это назло, ему и себе, очень жестоко. Та, что подарила ему первый поцелуй, хотя после него не хватило и второго, и третьего, и... Они целовались с Фрэн(ом) до тех пор, пока не начинали болеть рты, этим летом. И все равно Бревалаэру никогда не будет "слишком", и он не скажет "хватит", и остановить их могут только обстоятельства извне, хотя казалось бы, времени впереди - целая жизнь. Но кто знает, через сколько она оборвется, а он с голодом хочет урвать по максимому за все прошедшие годы, прошедшие без любви. Любовь? Дюбуа думает временами, что она нашла в нем, потому что если с ним, мальчишкой-подростком даже не смотря на то, что перешагнул порог совершеннолетия, всё и так ясно - ему просто нужна защита. Кто-то более сильный, умелый, храбрый, и Брев почти завидует и ревнует, что не может взять эту роль на себя, не может закрыть своей пусть и не качковой, но все равно достаточно широкой спиной ото всех без, что только могли бы выпасть на чужом пути. Не может не потому, что не хватает способностей, а потому, что ему попросту не позволяют сделать это. Хотя для него цвела эта конкретная роза, и он хватается за шипы руками. Фрэнсис требует от себя самостоятельности, уверенности, бунтует и требует к себе уважительного отношения от Дюбуа, не понимая, что тот дает ему куда больше...
И сам, конечно, просит кое-что взамен. Не так много - только всю ту любовь, до последней капли, что Фрэн ему может отдать. И ему все равно, брюки или платья, он предпочел бы без ничего, и ему все равно, девушка или юноша - он влюблен далеко не только в тело, хотя и его искренне считает безупречным. Бревалаэру не повезло натолкнуться на тот тип любви, когда, может, не целуешь страстно песок, по которому ступали любимые ноги - здесь нет песка, - но когда въедаются в сердце, мозг и душу, если оная существует, малейшие детали, связанные с человеком, представляющая из себя целую картину совокупность. По отдельности, как разбросанные на полу детальки пазла или лего, они могут и не прельщать, въедаясь в ноги при любой попытке пройти мимо, но в итоге собираются в шедевр, словно были созданы по мотивам Моны Лизы. И Бревалаэр так хотел бы объяснить все это Фрэну, но никаких слов не хватит, никогда, поэтому он только легко наклоняется, приглядываясь с любовью, и глотает вставший вдруг наполненный подозрениями вопрос, потому что еще не время. Потому что Фрэн поднимается, и обнимает его, и в этот конкретный миг хочется сдаться, чтобы мгновение остановилось. Дюбуа такой жалкий, он боится и постоянно этого хочет, а оно постоянно не сбывается, но о, чудо - эти мгновения копятся, они медленно набираются, как капли на плохо закрученном кране, и кто знает, сколько из них прошло мимо, но будь в умывальнике пробка, они могли бы обнаружить, что накапало и продолжает капать на целую жизнь.
Пес заглядывает умными глазами в ванную тоже, чтобы увидеть, как его полноправного хозяина обнимает кто-то, обладающий, должно быть, куда более подавляющей энергией, но бывающий здесь, правда, куда реже. И этот, второй, хозяину не враг. Но хозяин - он, всё-таки, наверное, может быть только один. И Бревалаэр, к своему стыду, ужасно плохо смотрится в этой роли, он даже сердцем своим управлять не может - оно стучит глухо, как в колодце, и рвется навстречу чужому. Словно слишком тесно, не хватает места в грудной клетке, даже расстояние между их телами кажется слишком далеким. Поэтому остается только прислушаться к его гулу, пытаясь разобрать в нём и чужое сердцебиение - с ним в один такт. Дюбуа позволяет себе улыбнуться, так, как никогда не делал этого в школе, той легкой улыбкой влюбленного, которую посвящает только Фрэну, и протягивает ладонь, поправляя чужую прядку - угольную, как и у него самого, - спавшую на лицо с такими пронзительно-голубыми глазами, что захватывает дух. Разве можно влюбиться в определенную часть тела? Просто еще одна деталька мозайки, пронзающая его дух и плоть особенно остро.
- Я тоже скучал... - Выдыхает, как самую важную искренность в своей жизни, и прижимается губами к макушке Фрэна, на всё остальное отвечая не сразу, через пару мгновений, которые хотел бы растянуть на годы, просто вдыхая ставший родным запах. Затем отрывается почти неохотно, и с долью даже суровости - нет-нет, даже самая сильная тоска не превратила бы ворона в менее мрачную размазню, - немного отстраняет от себя Фрэнсиса (Фрэн?), оглядывая, теперь скептически вскидывая брови:
- Значит, нашел работу? Нашла? - Возможно, им стоило больше говорить об этом. Нельзя посадить в золотую клетку не только птицу, но и стайку бабочек - просочатся между прутьями легко-легко, на прощание оставляя лишь след, как от туши. Он, уязвленный, все же даже не рискует и не пытается, даруя мнимое ощущение свободы - мнимое потому, что между ними и так держится связь, что крепче любого ошейника, попробуй отойди на десяток шагов больше, чем позволяет цепь поводка - и стянется, обвиваясь вокруг шеи, смертельной удавкой. Бревалаэр почти завидует псине Фрэна - тот со своим ошейником не навсегда, да и держится посвободнее.
- Может, расскажешь подробнее? - Он опускается на бортик собственной ванны, как гость, так, словно они никуда не спешат, и словно он не приперся к себе же среди уже почти ночи, как какой-то вор. Хотя если подумать, вопросы собственности сейчас стали бы особо щепетильны - Фрэн не знает, что эта квартира уже фактически полноправно его, пусть топорщит крылья, сколько пожелает, Брев всё равно никуда не спешит. Да... Точно, спешка здесь ни к чему, ему хочется насладиться каждым мгновением. Однако долго сидеть с таким видом, словно собрался на вокзал, а не несся на метле через дождь, Дюбуа долго не смог, почти робко кивнув на ванну:
- Например, это можно сделать, раздевшись и приняв ванну...со своим мужем. - Не сдерживает очередной улыбки, почти трепетной и смущенной, вспоминая блестяще провернутую ими аферу этого лета. Официальная пара. У Дюбуа на безымянном пальце правой руки - чёрный перстень. Такой же - носит ли? - у Фрэн. В основном - он даёт волю. Пусть будет кем угодно и как - только рядом. Сыпется ложкой пересушенного дёгтя в это медовое, сходящее с собственных уст:
- Только не лги мне, Фрэн. Я хочу знать от мгновения до мгновения, чем ты живешь без меня, потому что я там живу мыслями о тебе куда больше, чем гордостью за своих учеников, и это...меня почти удручает. - Признается, думая о том, когда же успел до подобного докатиться, и не желая слушать никаких отговорок, стаскивает с себя рубашку, всё равно в нынешнем состоянии пригодную разве что на роль половой тряпки. В неверном освещении поднимается, голый по пояс, и почти демонстративно, зная, что Фрэн всё равно смотрит, проводит ладонью по пряжке ремня почти дразняще, прежде чем расстегнуть его - и снова не довершить действие до конца, потому что он не хочет раздеваться первый, хочет, чтобы это сделал Фрэн, чтобы одежда забрала с них последнюю фальшь, и расставила все точки над i, показав, кто здесь кто... и что это не имеет вообще никакого значения, потому что это - всего лишь два тела, под которыми крепко связаны алым две - есть ли вообще, или это не больше, чем религиозная блажь фанатиков? - души.

Отредактировано Brevalaer Dubois (2018-08-30 17:18:55)

+4

5

Люди делают выбор. Каждый день, каждую ебаную секунду, когда решают, выпить им кофе или чай, выйти из дома, из зоны комфорта, из окна… Если нарисовать все варианты, сбывшиеся и нет, то получится мощная корневая система, которой человек врастает в почву под ногами. В жизнь. Потому что жизнь – это ведь и есть, если подумать, конечная череда принятых решений. И если они кончаются, то все, время закрывать глазки и отходить к вечному сну в потустороннем пространстве, вот тебе и возможность отоспаться за каждое утро, когда вставал кое-как, варил кофе и ныл, что все достало. Но нытье в пустоту звучит особенно беспомощно и жалко. Да и кофе даже в самой дорогой маггловской кофеварке получается каким-то пресным, хотя, может, дело просто в том, что Фрэнсис к этой штуке относится со здоровой долей типично магического скепсиса. Бездушная машина шедевр не приготовит. Сам он, конечно, тоже не шеф-повар, но в итоге, если случайно бахнуть в джезву в два раза больше корицы, чем нужно, десять минут стоять у кофе над душой, в конце концов упустить и дать сбежать, проораться, отмыть кухню, обнаружить, что вкус безнадежно испорчен и под шумок подправить результат капелькой виски – так вот, в итоге у кофе появится почти что собственная личность. Такая же кривая и истеричная, как и у создателя. И пока отходить к вечному сну еще вроде как рано, он по утрам продолжает варить кофе и думать о совершенных выборах. О том, что жизнь с Бревалаэром, вообще наличие этой унылой черной фигуры где-то ближе, чем просто на горизонте – тоже выбор.
Который, кстати, дома приняли спокойно – ну, насколько возможно для родителей, чей сын перебрался жить к своему бывшему преподавателю. Они, кажется, приняли бы даже окончательный и бесповоротный переезд куда-нибудь в Уганду, согласившись с тем, что в семнадцать лет можно быть абсолютно тупым, но при этом иметь собственное мнение. Ну, он и имеет. Но одно дело Уганда, а совсем другое – сожительство с ровесником отца; отец, кстати, при знакомстве был весел и дружелюбен, как обычно, и только подрагивающие в такт его внутренним переживаниям язычки пламени на свечах выдавали истинное положение дел. Стихийные выбросы магии проявлялись у многих из них, так или иначе, и Фрэн отцу всегда искренне завидовал, потому что огонь, даже бесполезный – это как-то солиднее, чем бабочки. Показывает, что снаружи ты можешь быть бесконечно милым, а внутри все равно адский огонь и прочая страсть. Хотя для этого, наверное, не обязательно показывать такие фокусы, потому что у Марлен никогда не было подобных сомнительных талантов, но она в итоге пошла дальше мужа и без лишних слов увлекла новоявленного зятя в другую комнату – опробовать новый табак и поговорить о сложившейся ситуации. И неизвестно, что там было с градусом разговора, но факт остается фактом: Брев вышел оттуда настолько же пафосным и внешне спокойным, но все-таки на полтона бледнее. Или это просто свет падал так? В любом случае, Марлен Фэй умеет быть… убедительной.  Особенно в вопросах, касающихся ее бывших ухажеров и все еще существующих детей. Первые не должны причинять боль вторым.

Они оба те еще подарки и, кажется, мнение умной женщины учитывают далеко не всегда, но всегда мирятся. Потому что ну любовь же. И потому что оставаться вместе – это тоже выбор. Фрэн понимает это уже сейчас, хотя смутно предчувствует, что полноценно об этом можно будет говорить, ну, лет через пять. Но лет через пять кто-нибудь из них может внепланово сдохнуть, поэтому времени на осмысление поступков особо-то и нет. Они вряд ли станут счастливой семьей с рождественских открыток. Хотя так хочется, особенно сейчас, стоя в объятьях ставшего неожиданно родным человека. У него теплые руки и запах вековой хогвартсовской пыли пополам с одеколоном, сигаретами и чем-то горелым. Кострами из веток и мусора, к которым они выходили бесконечными летними ночами из городских закоулков, у таких обычно греются бездомные, но влюбленным тоже сгодится. Они покупали дрянную еду в ближайшей забегаловке – Брев мрачно нудел, что есть это невозможно – и пугали редких прохожих неожиданным смехом. Довольно зловещим, да. А если смех затихал, то Фрэн ему пел. Не как Уоллис, даже не как Фэй – как безымянная уличная тварь. «Танцуй со мной до конца любви» - мурлыкал он, путаясь в шарфе и слишком длинной юбке, цепляясь руками за чужие, как репейник. – «Ты что, не знаешь эту песню? Не можешь подпеть? Ой, да брось, в Виверне же тебе тогда запала хватило, чего сейчас-то как старый пень …». Он искренне влюблен в Бревалаэра не за статус, не за деньги, не за возраст, да и вообще нет какой-то объективной причины – просто есть мужчина в нелепом длинном пальто, которому чуть больше двадцати (примерно лет на двадцать, да), который морщит нос на все, кроме выпивки, любит джаз, и который восхитительно хорош в том виде, в котором есть. Он позволил бы Бреву успокоить себя, уложить спать, защитить от всего мира и от навязчивых мыслей в буйной кудрявой голове, но мерзко шевелятся под кожей гусеницы, которые бабочками пока не стали, и Фрэн в объятьях старается не двигаться лишний раз, чтобы не дай бог не дать ощутить мужчине это движение под ладонями. Быстро целует в шею – и прикрывает глаза, с долей горечи успевая подумать: дядя, кого ты хочешь защитить? Нужно ли?
Не нужно. Тот отстраняется. Чтобы лишний раз провести границу, попытаться рассмотреть во вчерашнем школьнике что-то иное. Чужое. А чужое плещется внутри черной патокой, сладкой, тягучей, приклеивает друг к другу тела и души, и Фрэн инстинктивно тянется следом, тупо глядя в пространство своими кукольными голубыми глазами. Смысл вопросов ускользает, теряется – это дрема или побочный эффект бальзама? Да какая нахуй разница. Но через несколько осколочков времени – дзынь! – обстановка меняется, вместе со смыслом куда-то утекает одежда и он смотрит, пялится – с неприкрытой жадностью пополам со стыдом. Потому что теперь, когда прошла горячка первых дней и ночей, не может снова привыкнуть к чужой наготе. Это смущает. Выводит из равновесия.
Полуобнаженный Брев вызывает определенные ассоциации, от которых что-то приятно сжимается внутри, но Фрэн спустя пару секунд хрюкает и тихо смеется в кулак, ломая любой намек на сексуальность ситуации:
- Ты выглядишь как актер из какого-то взрослого… кино? Правильно, так же называются эти движущиеся картинки? – подходит ближе с многообещающим «щас», но воду почему-то не включает, зато вжимается бедрами и толкает мужчину на край ванны, заставляя сесть. В таком положении проще целоваться, чем он и пользуется, прижимаясь губами к занятому умными словами рту и гасит одно за другим, превращая вопросы в сладкую бессвязную кашу, расстегивая замок на брюках и ненавязчиво проводя пальцами в паху, . Несколько дней раздельного существования требуют свое. Больше, ближе, горячее. Фрэнсис стягивает кофту, чтобы избавиться от лишнего расстояния, пусть оно и минимально, и только в последний момент, натыкаясь на очередную преграду, думает досадливо: что за херня? А это и есть херня. Точнее, лифчик. Банальная нулевочка, призванная создавать Уоллис то, чего ей не дала природа. С лифчиками в целом и бельем в частности у Фэя отношения сложные, потому что неважно, что у него там с гендерной идентичностью, но любые шмотки так или иначе сугубо утилитарны. Он не дрочит на женские вещи и не считает, что женственность заключается исключительно в одежде, искренне полагая, например, что лифчик нужен тем, кому есть что туда положить, а с другой стороны – это вещь, знакомая так или иначе всем девушкам. Которая есть на всех. У Фрэн в повседневной жизни должен быть хоть какой-то намек на первый размер. Это помогает установить хоть какое-то согласие с двумя кусками поролона на веревочке, но сейчас он с размаху бьет себя по лбу и пытается снять с себя чертов лифчик, пока Бревалаэр не начал задавать слишком много неудобных вопросов.
- Закрой глаза, - советует он и на всякий случай кладет на прикрытые веки длинную ладонь. Кое-как справляется с застежкой и отбрасывает ногой подальше в угол, а потом целует снова. Глубже. Слаще. – Закрой, говорю, это личное.
На самом деле – у него много личного. Неустойчивость в родах. Уродская застежка. Мелкие белые цветы где-то внутри, заставляющие глупо хихикать вместо ответов на вопросы. Их ждут. Их нет. Это начинает раздражать. Фрэнсис это чувствует, поэтому разрывает бесконечный поцелуй и хмурится, отводя взгляд, ведь это явно не то, чего от него ждет самый важный на этом отрезке времени человек. Слова приходится выдавливать с трудом.
- Я продаю котлы, помогаю мистеру Финнигану. Он славный человек. Чем-то похож на тебя, возможно. А вокруг такие уроды, - он вроде жалуется, а вроде и смеется. Как обижаться на людей? – Вчера одна тетка назвала меня шлюхой. Ей не очень нравится мой внешний вид. А мне не нравится она. Хотя мне под этой дрянью все нравятся… - а вот это уже лишняя информация. Он так хочет быть перед Бревом совершенно честным. Но если говорить о принимаемых препаратах, то умиротворяющий бальзам – едва ли не последнее,  что ожидается, потому что он же сильный, он справится, он не будет глотать ту гадость, которой его поили в Мунго, пытаясь убедить остаться на этом свете. – Я в порядке. Не волнуйся, все идет своим чередом, я справляюсь. И тебе надо. Если младшекурсники не строят планы, как спалить раздевалку, то мир рухнул. Кто-то же должен спасти школу.
Кто-то должен. Но почему обязательно Бревалаэр Дюбуа? Подумаешь, преподаватель. Подумаешь, судья. Будто бы он не знает, как бодро все без него горит. И там, и здесь.
Особенно здесь.

Отредактировано Francis Fay (2018-09-09 21:25:27)

+3

6

Люди делают выбор. Бревалаэр никогда не задумывался о том, был ли у него выбор. Не тратил времени на осознание и философию, вгрызаясь в первую же возможность зацепиться за жизнь как-нибудь ещё, не думая о том, сам он это себе позволяет, или это судьба милостиво бросает ему под ноги счастливый случай, как подачку жалкому бездомному псу. Но Брев никогда не был бездомным псом. Но зато он был волком, которому дом - весь лес, и пища - обитатели леса. А потом его предали и оторвали хвост, решив использовать его на воротник, и вся земля вокруг дома-леса показалась ему отравленной, потому что по ней ходил охотник, носящий на себе воротник из его хвоста, с блестящим ножом за голенищем сапога, и тогда волк обратился вороном, и домом ему стало целое небо. Пусть равнодушное, но бесконечно красивое, и в небе нет никаких врагов, они приходят всегда снизу. Целятся в него из рогатки или даже из маггловских ружей - ерунда. Взмыть выше, до тех пор, пока они не превратятся в крохотные точки где-то бесконечно далеко внизу...
Но от себя не убежишь, а? И сердце из груди не вытащишь, оно продолжит биться даже в окровавленных ладонях, изливаясь чёрной кровью, продолжить и болеть, даже не по себе самому и утекающей с каждой каплей жизни, а по одному-единственному человеку, который, может быть, даже не осознал ещё власти, что ему дана, и чести, что ему предоставлена. Из - сколько их там, если считать с магглами, семь миллиардов или уже больше? - Фрэнсису Фэю принадлежит один, но принадлежит безвозмездно, душою и телом, но он и сам никогда, наверное, не признается в том, какую силу имеет над ним его возлюбленный, не скажет, что одного его взгляда достаточно, чтобы твердая уверенность в том, что он всё делает правильно, он знает лучше, пошатнулась. Лучше Фрэну не знать, что если он попросит - Брев никуда не уйдет. Не вернется в Хогвартс, останется с ним навсегда - и зачахнет здесь, сгниёт от скуки, как погруженное в трясину дерево, потому что хоть сердце его и отдано Фрэну, есть что-то ещё, вытекающее из жил, что-то более сильное и глубокое, переданное ему с молоком матери и духом предков - чувство долга. Он должен вложить знания как можно большему количеству детей, пока ещё в состоянии, боги дали ему талант делать это правильно, и они ждут от него результата, он обязан дать этим маленьким сорванцам крылья - потому что вместе с ними растут и его собственные. Сотни рук, крепко обхватывающих древко метлы. Сотни ртов, с которых с благодарностью или проклятием - неважно, он примет любую цену - срывается его имя за возможность научиться летать или привитые фобии. Но Фрэнсису он бы отдал даже это - если бы тот захотел взять. Такой ценой. Возможно, будь Бревалаэр не "преподом с мрачным еблом", а каким-нибудь работником ММ, он бы оказался уже давно мертвым внутри, выжатым, как лимон, и не способным на любовь. Но так уж вышло, что сердце его, подпитываемое любовью пусть меньшинства, но всё же студентов, которые ценят своего преподавателя полётов и танцев, используя то, что он даёт, живое. Практически в чужих руках, не собственных.
И Дюбуа хочет сказать что-то ещё, хочет этим поделиться, в этой гребанной ванной, слыша краем уха, как за дверью делает что-то наверняка нехорошее пёс, оставшийся наедине с собой и своими озорными собачьими мыслями, и там кажется что-то падает. Но потом, потом, он словил волну, и хочет рассказать Фрэнсису, признаться ему... Но слова, о которых он, быть может, потом бы пожалел, так и не срываются с губ, гаснут на языке, а затем и в голове тоже, не успевая преобразовываться из образов, потому что его губы оказываются заняты, весь Бревалаэр оказывается так занят, отвечая на поцелуи Фрэна, и его омывает с головы до ног уже другой волной, куда более чувственной и пламенной, и вся философия уступает чему-то пусть и телесному, более низменному, но сейчас - и более глубокому тоже. Рука Фрэна скользит вниз, туда же временно уходят и мозги Бреваля, и он ощущает где-то внутри себя голодное рычание не до конца успевшего зачахнуть волка - плевать на детали, но птица ощутит в полной мере разве что радость полёта, у Дюбуа что-то схожее с полётом если и почувствует, то несколько позже, когда они оба разденутся, и когда их тела сплетутся в...назовём это танцем? Алые нити затянутся туже. Толще канатов и вроде бы тяжелее любых кандалов - но почему же тогда именно с ними Брев ощущает себя так легко?.. Не хватает для того, чтобы прозвучали начальные аккорды, только крохотной детали - они почему-то ещё оба в одежде, и на Фрэнсисе её ещё даже больше, чем на самом Бреве. Непорядок. Но тот умный мальчик, догадывается сам, стягивая с себя кофту, но здесь всплывает новое обстоятельство, которое заставляет уже было потянувшегося к нему Бревалаэра озадаченно замереть - лифчик? Старый ворон не совсем дурак, конечно, он даже может представить себе, зачем Фрэну лифчик, визуализация желаемого образа и создание нужного впечатления, все дела, но почему так смешно-то. Он хочет что-то сказать, подбирает слова, начиная улыбаться, даже издает случайно смешок, тут же делая вид, что это судорожный кашель, но в итоге сдаётся и даже послушно закрывает глаза, тихо млея хотя бы просто от ощущения бесконечно родной ладони на веках. Даёт Фрэнсису пару секунд, не ища способов подглядеть - а затем его сбивает с толку, уводит куда-то в сладкую бездну очередным поцелуем. И Брев отвечает на этот поцелуй жадно и страстно, желая забыться, желая, чтобы это продолжалось, блин, вечно, чувствуя, как готов задрожать от жадности и желания, и понимая, что его телу, уже слишком крепкому, но ещё далеко не очерствевшему, нужно куда больше, чем происходящее сейчас, чтобы его действительно закоротило, и он готов умолять Фрэна, чтобы тот забыл о том, о чём они говорят сейчас, оборвал нити разговора, занявшись куда более крепкими. Но судьба безжалостна, и вот здесь она не оставляет ему выбора и не желает слушать мольбы - Фрэн разрывает поцелуй, отводит взгляд, а Брев куда четче чужих слов слышит собственное сорвавшееся от возбуждения дыхание и звон сердца где-то, кажется, в ушах. И чтобы дошёл смысл того, что Фэй говорит, ему приходится прокрутить это в своей голове. Дюбуа даже машет головой, чтобы встряхнуться, чтобы мозг перетек ему обратно туда и...кхм, впрочем, неважно. Куда важнее то, что он собирается с мыслями, удивленно вскидывая брови. Нет, с тем, что вокруг все уроды, он столкнулся во времена ещё собственной учёбы, пожалуй, этим его не удивить. Но звучит вдруг знакомое со школьной скамьи имя, и вот оно вызывает смешанные эмоции. Мистер Финниган? Шимус? Даром что тот был на два курса старше, им приходилось устроить как-то раз настоящую дуэль, еле разогнали потом пришедшие преподаватели. А спор-то был весь в разнице мифологий! Забавная вещь - детство. Но это было так давно, что само имя чужое кажется посыпанным пылью - а Финниган вот он, значит, живой, даже, ха-ха, в чём-то похож на него? Изумительно сплетаются и расплетаются нити самой судьбы, хотя они, наверняка, цвета белого. Брев слушает дальше, надеясь зацепиться за что-то ещё - и находит же. Голова с прилившей к ней кровью начинает усердно работать, и вопросы генерируются один за другим в совершенно рандомном стиле, а заканчивает Фрэн свою исповедь словами о школе, и Дюбуа вынужден признать - да, кто-то. И этим кем-то суждено стать именно ему. Фрэну больно, и Бревалаэр ощущает это, больно и ему самому - но кто они оба такие, чтобы спорить с судьбой? Нет никакого выбора. Но судьба же тогда и привела Фрэна именно к Шиму, а? Что-то недобро скалится внутри, не получив своего раздолья, но Брев вдруг, неожиданно для самого себя, выдаёт не полные сарказмом так, что аж переливается, шуточки, а обеспокоенно говорит, беря Фрэна за плечи, кажущиеся такими хрупкими, и такими манящими, - боги, не прямо сейчас, ему важно не сбиться! - сжимая их исключительно для привлечения внимания:
- Фрэн, Фрэн... Кто-то тебя там обижает? Слушай, скажи мне. Если это будет сам Финниган, я приду туда, оторву ему яйца, и скормлю их ему на завтрак. - Разглядывает Фрэна, уже не пытаясь найти там кого-то ещё, а просто искренне переживая, давя в себе инстинкт защитника, и что-то животное вроде того, что "это моя добыча", и только Брев имеет право его обижать, к счастью или сожалению. Он, впрочем, старается им не пользоваться. Тянется и целует Фрэна в макушку, тихо вздыхая, и сообщает совершенно буднично: - Этот бальзам, что ты пьёшь. Я не помню, есть ли у него побочки, но когда я вернусь, то поговорю с Чарли или Кэрроу, чтобы подобрали тебе что-то попроще, но с тем же эффектом, хорошо? Я не очень верю покупным штучкам. - Брев вообще не верит ни во что, что связано с медициной, он заливает свои раны, внутренние и наружные, алкоголем, хотя сейчас почти и не пьёт - тяжело и скучно пить без того, кто из собутыльника становится просто приятным собеседником, и с кем рабочий стол хочется накрыть алой скатертью и расставить по каморке свечи... чтобы всё сгорело кху ям, потому что мерзкие птицы, заимевшие привычку залетать к нему в самый не подходящий момент, наверняка сшибут свечи клювами или потоками воздуха. А Бревалаэр тем временем дарит Фрэну ещё один поцелуй, уже настоящий, хотя мысли его всё равно ещё где-то не совсем здесь, что-то ещё волнует мужчину. Он сам легко отстраняется, усмехаясь:
- Так... Чем занимается Финниган? И ты работаешь у него, как Фрэнсис Фэй или... - Бросает красноречивый взгляд на ещё один лишний элемент чужой одежды. Юбка. Но что самое удивительное, пускай Дюбуа и не может понять Фрэнсиса в силу того, что сам не имеет подобных склонностей, чем бы они ни были обоснованы, и из-за этого может вести себя резко, всё равно никогда его не осуждал - только в самом начале, и то, скорее за факт сокрытия. А улыбка между тем ползёт шире - всплывает перед глазами совсем свежий факт обнаружения на Фрэне лифчика. - И что, Финниган...нормально отнесся? Пустил тебя? Извини, но ты не выглядишь, как... - всё-таки в отместку за то, что приходится отвлекаться, делает красноречивую и колючую паузу перед тем, как продолжить. - ...кто-то, способный таскать тяжелое. А если покупатели начинают хамить, я бы на твоём месте подыскал кодекс, и хорошенько бы их им уделал. - Ухмыляется, при этом жалея сам, что не может кое-кому из своих учеников наподдать метлой - уволят же за жестокое обращение с детьми. А с особо буйными головушками так и надо. В одну особо буйную головушку с голубыми-голубыми глазами, синими даже, головушку, которая поджигала ему в своё время дверь, он влюблен. Но Фрэна ему если и хочется отшлепать, то далеко не метлой, и всё равно, так - в виде прелюдии. И он не знает, ненавидеть себя или нет за то, что возбуждение хоть и становится нервным наполовину, никуда не улетучивается. Даже наоборот, скрепляется собственническими мыслями о всяком-разному...и старательно гонятся прочь непонимание и обида за то, что Фрэн вообще понадобилась эта работа - разве Дюбуа не обеспечивает всем, чего может пожелать современная леди? И даже куда большим. Но - ладно, в сторону, они ещё обговорят это, когда... Бревалаэр обнимает Фрэна, прижимая к себе, и целует теперь в шею, прикрывая глаза и тихо дурея от запаха вишни, разливающегося в воздухе - настоящей, а не дешевых подделок, которыми наполняют флаконы с духами. Иллюзия никогда не помогала.
- Если это правда, и ты в порядке... Просто скажи, что любишь меня. И покажи на деле, как сильно. - Предлагает смешливо и бархатно, целуя ещё, даже легко прикусывая нежную кожу, при этом смутно надеясь, что господи, Фрэнсис не лжет о своём состоянии хотя бы наполовину. Господи, или все его кельтские боги, которым остался верен старый ворон, да кто угодно - просто дайте им сил пережить всё это. Дожить хотя бы до ближайших нормальных каникул.

+2

7

Дайте им дожить. Дожить-пережить-не сорваться с этой с таким трудом отвоеванной у мироздания черты. Жизнь еще и не началась толком, а они уже устали, закрылись, сидят по углам и пачкают пол кровью из порезов и ссадин. Из вырванных сердец – а есть ли они у них? Там, за ребрами, только комок пульсирующей злой черноты, голодный и жадный. И чтобы этот голод утолить, нужно быть близко-близко, кожа к коже, чтобы эта дрянь жрала и радовалась. Чтобы они оба были чем-то целым. В школе он и знать не знал, что будет от кого-то настолько зависеть, чтобы с трудом проживать несколько дней, мечтая найти успокоение в чужих руках. Возможно, сейчас, когда вокруг так холодно и промозгло, ему просто нужен этот огонь, чтобы почувствовать себя живым, но бесполезно себя обманывать: он будет тянуться к этому всю жизнь. Как блядская бабочка к свету.

Освети-сожги-убей. Согрей. Заставь возродиться из пепла и прожить еще одну жизнь. Он уже понимает, что не сможет иначе, но умолять еще не готов, потому что каждый желторотый юнец  – удивительно гордая скотина, не способная просить. Не способная сознаться в слабости. Хотя чтобы получить желаемое, достаточно одного слова: пожалуйста. Не уходи. Не оставляй меня в этой тьме. А даже если и не зажигать свет, то держи и не отпускай, не дай упасть, лучше урони заранее сам, разложи на ближайшем столе и обезличь до немого стона. Фрэн удивительно тих, вместо криков и просьб он кривится и кусает губы, боясь издать лишний звук, потому что, наверное, это стало бы лишним подтверждением хрупкости подростковой гордыни, которая ломается всего-навсего от прикосновения горячих ладоней.
Но пока они стоят рядом и чернота довольна. С одной стороны. А с другой – слишком далеко и при этом слишком близко, он не может объяснить этого словами, потому что отчаянно хочет разрыдаться у Брева на груди и одновременно не может скрыть внезапной горечи от его неприкрытого беспокойства. Потому что надеется справиться сам. Потому что, черт возьми, справляется! Во всяком случае, так хочет в это верить, и когда нет никаких причин надеяться, что все идет по плану, остается только затыкать рты всем, кто считает иначе. Глупая стратегия, детская. Но бесконтрольная.

«Просто скажи, что любишь меня. И покажи на деле, как сильно». О, он мог бы, наверное, хотя… что мог бы? Как показать чувства, проявляющиеся в едва заметных мелочах? Сложно. Иногда Фрэнсис думает, что Шляпа зря отправила его на Рейвенкло. А теперь смотрит на своего мужчину – ебана, свой мужчина, как звучит-то! – и понимает, что они оба немного не с Рейвенкло, они оба немного идиоты, и насколько странно, пугающе, но при этом приятно каждый раз смотреть на человека немножко иначе. Узнавать с какой-то новой стороны, будто и не было семи школьных лет и что там у них было потом. Бревалаэр пафосный до невозможности, до истерического смеха и желания заткнуть его рот собственным прямо сейчас. Забавный. Заботливый. Слишком серьезный. И все это одновременно, это очаровывает, завораживает, смущает и заставляет беситься, как от чего-то, что он не может понять. Непонятное настораживает и влюбляет в себя. После мыслей об этом Фрэн несколько бесконечных секунд смотрит в чужое лицо с удивленным обожанием, дядя, кто ты, ты такой классный, где ты был все это время, а потом его прорывает на смех. Чистый, звонкий, хоть и подкрашенный болью. С легким каким-то шлепком припечатывается к коже справочник ядов, а следом и сам Фэй. Теперь их кроме границ собственных тел разделяют еще и сотни страниц заумных рецептов и непонятных слов. А еще – желание отсрочить ответы на все эти важные, но такие неприятные вопросы.
- …о, кстати, хочешь про книжку расскажу? Я там на паре мест аж закладки сделал, очень интересно. Знаешь, оказывается, где-то существует яд, который убивает счастьем. Вот так просто: человеку больно, он задыхается, умирает, но до самой последней минуты чувствует себя бесконечно счастливым и влюбленным, причем настолько сильно, что при жизни такое испытать не довелось. Какая-то женщина в Европе отравила так пятерых мужей и на смертном одре они клялись ей в вечной любви. А потом дохли как мухи. Романтичная история, мне нравится, - тихо хихикает, утыкаясь носом куда-то в солнечное сплетение. Потом, все потом. – Хочешь, тоже тебе поклянусь? Но не сдохну, конечно же, это слишком большой подарок для мира, а щедрость до добра не доводит… Конечно же, я люблю тебя. Или вас? А, профессор? Как лучше?
Он, наверное, может стоять так вечно, ему нравится невесомо касаться губами оголенной груди, оставляя на коже розоватые следы от помады, а вот на серьезные темы говорить не нравится. Неуютно, не сейчас, слова застревают в горле и не желают обращаться в звуки. Все по-прежнему, но напавшую было детскую радость постепенно сменяет глухое раздражение. На Бревалаэра, на себя, на весь мир, с которым он никак не может справиться. А ведь должен бы. Наверное, это все-таки побочный эффект бальзама, когда из эйфории и безмятежности без промежуточных стадий оказываешься в липком сером болоте.
- Ох, оставь… - снова отстраняется он, оставляя книгу в чужих руках. Отходит, смотрит с настороженным прищуром. – Кто там может меня обидеть? Мистер Финниган даже таракана лишний раз не раздавит, пусть себе ползет, а я лучше таракана, у меня глаза жалобные. И красивые. Новая продавщица его полностью устраивает... продавщица, да. Думаю, ты уже понял, что к чему, - виновато косится на юбку, а потом расправляет ее резким, злым движением. Нечего тут стесняться, не-че-го. – Я просто работаю. Пора взрослеть. И переставать сидеть на твоей шее, если я тоже могу что-то сделать.
Неловкий смешок не сглаживает ситуацию, а только, кажется, обостряет. Они никогда толком не говорили о том, для чего именно ему понадобилось таскать котлы в старой лавке, но молчали временами очень выразительно. Неодобрительно. Брев и сейчас неодобрительно молчит, неодобрительно смотрит из дверного проема нашкодивший пес, и это выводит из себя. Фрэн не выдерживает и с тихим раздраженным шипением сбегает из ванной, чтобы дойти до кровати и… понять, что ведет себя глупо. Растерять весь возникший было запал, как выдохшаяся бутылка. Потому что кровать – символ стабильности на четырех массивных ногах, вместе они бывают там куда реже, чем поодиночке, но наличие хоть чего-то общего в этой квартире лишний раз напоминает о том, что они вместе. Зачем-то же это случилось, верно?
Он тупо смотрит на кровать еще пару минут, будто что-то осмысливая, а потом возвращается с очередным поцелуем. Уже не таким развязным, извиняющимся, почти целомудренным. И на самом деле нестерпимо стыдно, что изголодавшееся тело хочет вещей куда более конкретных. Чтобы зубы острее, ладони ниже, чтобы нервы свело не от подростковых психов и напряжения бесконечного, а от обжигающего, щемящего удовольствия. Да, да, почти вот так, когда он в порыве извращенной какой-то жадности кусает доверчиво подставленное плечо и медленно, тягуче проводит ладонью по животу и ниже. А потом трясет головой и смотрит на мужчину так, словно только что замахнулся. С узнаванием. С ужасом.
- Боже, я идиот. Какой же идиот. Прости. Ты и так выглядишь уставшим… Может, поешь чего-нибудь и ляжешь спать, раз уж есть такая возможность? Ты подумай. Потому что иначе уснуть тебе сегодня не удастся, я тебе не позволю, и у тебя есть пять минут, а потом выбора уже не будет. Потом ты будешь мой.
Один. Два. Три.
- Пожалуйста.

+1


Вы здесь » HP Luminary » Your game » Товарищ майор, пожалейте патроны


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC